чай :: всегда под рукой
teatipsbrief100: русский, english
teatipsbrief200: русский, english
english site



чай :: (худл) альберт мифтахутдинов. чай в ту вигвамс

Все лето провел я здесь, в Ту Вигвамс, на берегу Большой Реки, Поселение старое, несколько крепких еще домов, а самое старое строение — развалившаяся землянка американского торговца Чарли. Когда-то сюда, на запад Чукотки, ходили зверобойные шхуны с Аляски, но навигация здесь трудна, и Чарли сообразил, что выгодней прозимовать год-два, организовать факторию, скупить побольше мехов — да и податься назад.

Шхуна пришла за ним через два года. Узнал Чарли печальные для себя вести о новой власти, быстро собрал пожитки и, простившись с женой-чукчанкой, отчалил, через два дня жестоко потрепанная штормом шхуна была разбита о скалы Чаячьего мыса, и остатки ее море вышвырнуло на берег.

Люди новой власти в лице только что организованного пограничного поста спасли команду шхуны, так что неудачливому негоцианту Чарли оставалось благодарить судьбу, а не скорбеть об утраченном богатстве. Сохранилась память о купце, и развалины землянки, и название, которое он дал этому месту — Ту Вигвамс. Оно так и перекочевало на наши карты; наверное, тут стояли две яранги, два вигвама, место здесь хорошее, высокое, не заливает весенней водой и далеко видно.

В то лето в землянке мы нашли два мешка лежалой американской муки, муки тридцатилетней давности, покормили ею собак, и те долго мучились животом.

Ту Вигвамс и землянка Чарли на другом берегу, а наши дома на холме, напротив, и если залезть на крышу, в ясную погоду виден Ледовитый океан на севере, Якутия на западе и темные сопки Чукотки на юге.

Бабушка Дьячкова поставила летнюю ярангу на той стороне. Дом ее рядом с нашим, а яранга — это как дача, и бабушка сама садится в каяк и переплывает на ту сторону, «едет на дачу», говорим мы. Гребет она неторопливо, ладно, умело. Да и то — ведь ей девяносто два года!

Мудреного слова «ихтиология» на этих берегах никогда не слыхали, да бабка и не старается его запоминать, и без того забот хватает; но никак все же в толк не возьмет, отчего это их-ти-ахти, в общем, ученый народ таким несерьезным делом занимается: режут рыбу, обмеривают ее, взвешивают на маленьких никелированных весах, собирают в колбочки со спиртом икру и желудки... Зачем, когда и так ясно — лучшая уха из чира, а на жарение надобен хариус, а вот ежели солить и вялить, то конек и ленок хороши, и нельма сгодится, а озерный голец и того лучше, а кто не верит — может проверить, вот она, река, рыбы — прорва, лови — не хочу!

В нашем отряде трое. Просвещает бабушку обычно шеф. Он рассказывает старушке о перспективах промыслового освоения Большой Реки, о водном бассейне, о том, что не зря на тему «номер восемьдесят пять» в нашем научно-исследовательском институте отпустили государственные средства, не дураки, чай, там сидят.

Бабка слушает его популярные беседы обреченно, и на лице ее в это время можно прочесть только одно желание — как бы найти предлог, сесть в каяк и уплыть на ту сторону.

Когда нет работы, я часто езжу «на дачу» чаевать с бабушкой, послушать сказки, рассказывать мне она любит, или просто посидеть молча у костра, покурить. Мне она и о Чарли рассказывала, память у нее — позавидовать!

Однажды поведала она о Келильгу. Жил когда-то давно в здешних горах ужасный зверь. Келильгу его звали. Напускал он на людей голод и мор, всячески мешал охотничьему делу, рыбакам вредил. И если его не задобрить жертвоприношением, разное может случиться.

Сказка чукотская, языческая, а бабушка — ламутка, крещеная, вот что было непонятно. На все мои расспросы она только хитро улыбалась, потягивая дымок из деревянной с медным кольцом трубки. А потом я узнал: трубку эту очень давно подарил ей молодой красивый чукча, и тут все стало ясно. Я поделился с ней этим открытием, и она вдруг засветилась вся, заулыбалась, закивала. А потом вздохнула:

— Молодая — хоросё, все легко. А сейчас — сто ни поднимес, все тязело. Зубки — нету, сила — нету, плёхо...

Она сидит у костра, курит трубку, блики огня играют на ее бронзовых морщинах, и мне хочется погладить ее по лицу или сказать что-нибудь доброе, но я стесняюсь, перевожу разговор на Келильгу, объясняю — мы, мол, против Келильгу, для того и работаем, изучаем все, чтобы Келильгу ничего не испортил, чтобы капризы промысловой удачи не влияли на жизнь людей Большой Реки.

Возражения бабки сводятся к одному: ты-де не знал раньше про Келильгу, а пришел на реку, Ты не с Большей Реки — какое твое дело? Если ты мог раньше без реки, почему сейчас не можешь? Зачем ищешь счастья в неродных местах?

Бабушка слушает мои «оправдания», иногда согласно кивает, но смотрит в костер, кажется, думает о своем.

Скоро с верховьев должны прийти на каяках люди, а с ними дети, ее правнуки, они каникулы проводили в тайге, кочуя, а теперь остатки лета перед интернатом поживут с бабкой. Она скучает, ждет их. Я тоже жду людей с верховьев, мне тоже одиноко. Шеф и рабочий уже сплавились вниз, а мне, мэнээсу, сидеть тут до поздней осени, до снега.

Мы одни с бабкой в Ту Вигвамс, живем неторопливо, рассказываем друг другу все, что вспомним, и еще у нас транзистор, знаем все новости — и про американцев на Луне, и про тайфун на Кубе, и про новый ледокол «Арктика».

Я смотрю на бабку, думаю, как лучше ей объяснить, почему брожу по тайге, по ее тайге, по тундре, по ее тундре. — Солнце у всех одно, — говорю я бабке. — Никому не приходит в голову делить солнце, вот тебе больше, а мне вот — меньше. Почему же землю надо делить? Земля тоже одна. На всех, Только люди еще не научились жить на земле. Но когда-нибудь научатся. И им будет стыдно — за войны, например.

Возможно, она это понимает. Но говорит, что всю землю мне все равно не обойти, не побывать на всех реках. А умирать надо на той земле, где родился. Тебе хорошо, ты молодой, умирать тебе рано.

Мне хочется увести разговор с мрачной тропы. Говорю, если узнаю, мол, где мне умереть, поставлю в том месте большой камень с надписью, а сам умру в другом. Она улыбается:

— Ты хитрый!

Я смотрю на холм за рекой, спрашиваю у бабки, могу ли там собирать ягоды, не святотатственно ли это будет?

На холме кладбище. Если над могилой тренога из длинных жердей, связанных в вершине, — это мужское захоронение. Если к треноге привязаны оленьи рога — значит, богатый оленевод. Над другими захоронениями — кресты с длинными лентами, разноцветные ленты развеваются на ветру. Тут нашли покой женщины.

Холм окружен лиственницами, кустами шиповника, фиолетовыми полянами иван-чая, а на склонах растет красная смородина — маленькие сухие кустики с гроздьями красных ягод. Странно видеть красную смородину далеко за Полярным кругом, но тут ее много, особенно на склонах и у подножия холма,

Бабушка разрешает собирать ягоды.

— М'озна,— говорит она. — Собирай. Мозна.

Ягоды крепкие, не очень сладкие, с кислинкой, а маленькие листочки мы кидаем в чай. Чай получает новый вкус, это разнообразит наш таежный рацион, хотя еды и так вдоволь,

Бабка любит чай. У нас с ней по части чая много секретов.

В тундре обычно чай пить не умеют, хотя в обиходе и существует название «чай каюрский», густой, значит, крепкий. В тундре пьют плиточный, грузинский, никогда не заваривают до конца, за вкусом чая никто не следит. Только в последние годы тундровики и таежники перешли с плиточного на байховый, и посыпались заказы на индийский и цейлонский.

За чаем мы с бабкой гурманствуем. Я ей свои секреты отдаю, она мне — свои. И все-то мы знаем, как заваривать и с чем пить, если ты с долгой дороги, или пьешь на улице, или с мороза в теплом помещении, или после жирной еды — на все ведь нужен чай, сделанный по-разному, даже если это один сорт, из одной пачки. Это особая наука, и мне еще не раз предстоит проверить ее на себе и, даст бог, изобрести что-то новое, хотя и так у нас с бабкой есть свои рецепты.

А для гостей, которых ожидаем с верховий, мы сделаем чай с листьями смородины, им понравится.

— Завтра приедут, — говорит бабка.

— Почему же именно завтра?

— Завтра, — улыбается она. — Я знаю, — и показывает на затылок, — больно тут.

Бабка объясняет — перед приездом гостей у нее начинает ломить затылок, даже если она их вообще не ожидает и не знает, с какой стороны будут гости, но это обязательно дорогие для нее люди.

— Это называется предчувствием, — говорю я бабке, —это антинаучное явление, очень неправильное явление.

Она охотно соглашается. Да, мол, ненаучно это, куда уж дальше, но вот живу я уже девяносто два года и всегда перед приездом дорогих гостей у меня ломит затылок. Ненаучно, конечно, куда уж там, но затылок-то ломит, и гости приедут завтра... Значит, завтра приедут.

Мы еще выпили чаю, и я не сомневался, что бабушка Дьячкова права, уж сам не знаю почему. Мне очень хотелось, чтобы бабка была права.

Гости приехали днем. А бабка ни разу не напомнила мне о минувшем разговоре, не стала торжествовать — зачем? — она просто рада была гостям, и что может быть радостней в тайге, в тундре, что может быть лучше, чем приезд гостей? Разве что рождение ребенка... Но ведь новорожденный тот же гость, желанный гость в этом мире. Так что же может быть радостней?

Каяки пришли раньше лодок. Это были гонцы, два парня. Они сообщили, что остальные скоро будут, все хорошо, ни о чем беспокоиться не надо, лето было удачным, вот только последнюю неделю все время шел дождь, но старики знают почему: это американцы виноваты, они на Луну людей забросили, небо продырявили, вот и льет, — и смеялись ребята, довольные.

Лодки подошли к вечеру. Мы с бабкой и парни ждали их на берегу, давно ждали, бабка все выглядывала, щурясь в сторону дальней сопки, где терялась излучина. С нами были собаки, псов двадцать, им передалось наше беспокойство, и они сгрудились на берегу, сидели плотно, не ссорились, на удивление, и все посматривали в сторону излучины, откуда ждали людей и мы.

Первым на берег неторопливо сошел Егор — пожилой ламут с гладким коричневым лицом, родственник бабушки.

— Здравствуйте, — он поздоровался со всеми за руку. Сказал, что скоро подойдут другие лодки. В глазах бабки радость, она улыбается, — все-таки два с лишним месяца не виделись.

Потом Егор вернулся к лодке, она была загружена рыбой. Он выбирал рыбу и кидал собакам. Каждая ловила свою и уходила в кусты. Собаки не дрались, рыбы хватило всем — кому щука, кому пелядь.

Мы помогли Егору вытащить на берег мешки с мясом. По дороге он завалил лося. Мешки мы тут же оттащили в ледник, а весь его нехитрый скарб бабка сама отнесла в ярангу.

Подошли еще лодки. Дети не побежали к яранге, а стали помогать взрослым — вытаскивали лодки на берег, разгружали их, брали что полегче и несли в гору, подальше от воды. А когда работа была закончена, бросились стремглав к яранге, и вся орава псов устремилась за ними.

До начала занятий в школе еще целая неделя, детей в интернат отвезет Егор — тем более у него дела на центральной усадьбе. Добираться туда всего два-три дня, успеет —-дни стоят хорошие. Повезет он третьеклассника Костю по кличке Апанай (окунь) и его сестру Ирину, четырнадцатилетнюю красавицу, по которой вот-вот начнет сохнуть не одно сердце на обоих берегах Большой Реки.

Ирина спокойна, не по-детски величаво-медлительна, и, когда смотришь на нее чуть дольше, чем положено, любуешься втайне, она краснеет, убегает, все-то девочка понимает, не по годам взрослеют тут...

С Апанаем мы дружны. Он всюду сопровождает меня. Мы ходим на охоту, вместе проверяем сетки, собираем халцедоны на отмелях, заготавливаем грибы и ягоды; хороший он помощник, настоящий таежный мужчина. Он взрослее своих городских сверстников — и не потому, что метко стреляет и сумеет при случае разделать медведя, просто здесь, на природе, человек ближе к изначальному, к земле и к солнцу, к воде и птицам, он сам — частица этой земли, и мудрость окружающего у него в крови.

За чаем у костра я как-то рассказал ему сказку о трех поросятах. Оказывается, он не знал ее, ему в раннем детстве книжек не читали.

Апанай с интересом следил за сложностями сюжета, смеялся и переживал, а вечером, когда я уже забыл, что днем рассказывал ему, он вдруг заявил:

— Неправдашняя сказка...

— Почему?

— Ну... так не бывает..,

— Отчего же не бывает? Это же сказка, — не понял. вот про Келильгу — тоже ведь сказка, а веришь в нее почему-то.

— Про Келильгу правильная, — задумчиво сказал Апанай. — А эта нет.

— Почему?

— Вот смотрите, поросята же братья?

— Братья!

А почему же каждый поросенок строил себе дом сам? Какие же это братья? Братья должны помогать друг другу. Им втроем сразу же надо было строить вместе большой каменный дом. Ведь правда?

— Гм... пожалуй.., да, да, конечно. Когда вместе, дело идет лучше.

А про себя подумал — вот уж тридцать лет, как знаю эту сказку, и ни разу не увидел в ней того, что сразу же бросилось в глаза юному таежному философу.

Вечером мы смастерили три лука и отправились утром к дальней пойме, в низину, играть в индейцев. За лето я так и не удосужился сходить туда. Весной была непривычно большая вода, это место все было залито, а летом вода спала, но земля по-прежнему была мокрой, и росла здесь трава высотой в человеческий рост и густой кустарник — сплошные джунгли, самое место играть в индейцев.

— Я Апанай! Вождь ламутского племени! — кричал Костя и корчил свирепую рожицу. — Ты американец Чарли! Берегись!

Я убегал в кусты и прятался в траве. Костя с Ириной должны были найти американца Чарли и поразить отравленной стрелой.

На мокрой траве лежать неудобно, я залез на большой тополь и высматривал своих преследователей. Два пущенные мной стрелы пролетели мимо, по их полету дети быстро обнаружили меня,

— Сдавайся! — кричал Апанай.

— Сдаюсь! — и я швырнул лук к ногам вождя.

Слезать с дерева оказалось делом сложным. Я раскачался на ветке и хотел спрыгнуть, но тут вдруг заметил на соседнем кусте небольшой продолговатый ящик.

— Что там? — спросил я Апаная..

— Прыгай!

Мы подошли к ящику.

— Это Витя, — сказал Апанай, — Он умер маленьким.

Я не понял и открыл крышку ящика. Там была меховая одежда, почти истлевшая. Я прикрыл крышку.

— Была большая вода весной, — объяснил Костя, — это оттуда, — и он махнул рукой в сторону старого родового кладбища.

Я потрогал ящик — он крепко застрял между сучковатых веток куста. По местным обычаям перезахоронение делать нельзя.

- Идем, покажу бабушку Келенеут!

Я пошел за Апанаем, Ирина отстала — раз игра кончилась, ее мужские дела не касались.

В темноте под разлапистыми кустами Апанай показал:

— Вот там.

Я остановился, дальше не пошел, я чувствовал — он смотрит на меня.

Я глядел по сторонам, Апанай молчал. Я увидел.

Это была голова, и особенно хорошо сохранились волосы, черные, распущенные, без единой сединки. И еще я внезапно заметил прелые листья на земле, стоялую воду ручья, который никуда не течет, редкие солнечные блики — лучи еле-еле пробивались сквозь густую крону.

— Идем, Апанай!

Мы не спеша возвращались, и я ловил себя на том, что хочется прибавить шагу, и думал, почему же для Апаная все это естественно и ничего страшного нет и все он принимает спокойно, как должное — и солнце, и снег, и лес, и смерть... Почему же мне так не по себе, и знаю больше, и ничего не боюсь в лесу, должен, по крайней мере, не бояться?

Он тронул меня за руку:

— Бабушка Дьячкова скоро уйдет от нас. Мы ее оставим там, на горе, сделаем железную ограду. Там не будет воды...

Мы вышли на косу, Ирина давно была там, кидала камни в воду, «пекла блины».

У яранги я встретил бабушку Дьячкову и представил ее в лесу на месте Келенеут. Не получилось. «Долго жить будет, — подумалось вдруг. — Нельзя представить усопшей — долго жить будет»,

Егор у костра курил папиросу.

— Мы были у Келенеут...

— А-а, — протянул Егор, — это моя сестра... неродная. «Ну конечно же, — сразу вспомнил я, — у нее же имя чукотское. Это же ветвь от того красивого чукчи, его трубка у бабушки Дьячковой».

Апанай на берегу стрелял из лука в чаек. Он стоял над чаячьим гнездом, оно было прямо на песке, у куста (какое-то странное позднее гнездо), и чайка пикировала на Апаная, хотела клюнуть мальчика в голову, он оборонялся и никак не мы прицелиться.

— Апанай! — крикнул Егор, и мальчишка сразу же побежал к яранге.

— Хорошая у тебя дочь, — сказал я Егору, — спокойная.

За всю жизнь только раз плакала... в прошлом году. Я ей туфли новые привез, а она один потеряла, — он улыб¬нулся.

Я прикурил от головешки, сигарета вкуснее, если ее при¬куриваешь от костра, а головешку потом аккуратно возвра¬щаешь на место.

— Женись на Ирине, — улыбнулся Егор, — увезешь ее в большой город. Ту Вигвамс для нас, стариков. Молодым тут нет дела... — Он вздохнул, замолчал, и блики костра играли на его бронзовом гладком лице.

— Долго ждать, — поддержал я его шутку, — целых два года.

— Ничего, — сказал Егор. — Больше детей в Ту Вигвамс не будет. Когда бабушка останется там, — и он посмотрел на холм, где я собирал красную смородину, — я отсюда уйду.

— Скоро детей надо увозить в интернат, — перевел я разговор.

— Скоро.

— Есть ягоды, Егор. Я поставлю брагу. К твоему отъезду поспеет.

— Хорошо... А что тебе привезти?

— Ничего не надо. Возьми почту и газеты, все газеты за это время. И свечи новые для мотора.

— Совсем нет свечей, — вздохнул Егор.

— Я пошел в ярангу.

Ирина сидела у входа на шкуре, чинила торбаса. Я наклонился, осторожно тронул ладонями ее лицо, принялся считать:

— Раз, два, три, четыре, пять, двести восемьдесят шесть, двести восемьдесят восемь... гм... двух веснушек не хватает!

— Где потеряла две веснушки, признавайся?

Она покраснела, засмеялась:

— Нет у меня столько веснушек!

— Подошел Апанай, присел рядом.

— Ирина, — я поворошил угли в маленьком костерке, — давай приготовим чай для Апаная — вождя ламутского племени. Ты знаешь, какой это должен быть чай?

— Знаю... В Ту Вигвамс вожди плохой чай не пьют.